Он был известен под именем нищего с собакой. Более обстоятельных сведений: биографических, фамильных и психологических, о нем никто не имел, впрочем, никто им и не интересовался. Это был высокий, худой старик с лохматыми седыми волосами, с лицом закоренелого и одинокого пьяницы, трясущийся, одетый в самое рваное лохмотье, насквозь пропитавшийся запахом спирта и нищенских подвалов.
Когда он входил робкою походкою в какой-нибудь из кабачков самого низшего разбора и за ним, поджав хвост и приседая от робости на ноги, вползала его коричневая подслеповатая собака, то завсегдатаи заведения сразу его узнавали.
- А, это тот, что с собакой!
Старик оглядывался кругом, выбирал какой-нибудь столик, за которым, по его мнению, сидела наиболее веселая, пьяная и щедрая компания, и заискивающим голосом спрашивал:
Господа почтенные, дозвольте нам с собачкой представление показать?
Случалось, что на свое робкое предложение он получал в ответ только грубое ругательство, но чаще всего перспектива собачьего представления пленяла охмелевших и потому нуждающихся в новых впечатлениях посетителей.
А ну, валяй! Посмотрим, что это за представление выйдет!
Тогда кабачок обращался в импровизированный театр, где артистами являлись старик и его коричневая собака, а зрителями - посетители, половые и даже сам хозяин, толстый и важный, выглядывающий с презрительным любопытством из-за своей стойки.
Пиратка, иси! - командовал старик. - Иси, подлец ты этакий!
Пиратка подходил к хозяину неуверенной походкой, слабо помахивая хвостом.
Куш здесь!
Пиратка с глубоким вздохом ложился на пол и, протянув прямо перед собой лапы, глядел на старика с вопросительным видом.
Старик брал небольшой кусочек хлеба, клал его собаке на нос и, отойдя на два шага и грозя пальцем, произносил медленно и внушительно:
А-аз, буки, веди, глаголь, добро...
Пиратка, удерживая носом равновесие, с напряженным вниманием смотрел на хозяина. Старик делал длинную паузу, во время которой закладывал руки назад и обводил зрителей лукавым взглядом, и потом вдруг громко и отрывисто вскрикивал:
Пиратка нервно вздрагивал, подбрасывал кусок хлеба кверху и, громко чавкнув, ловил его ртом.
Затем нищий приказывал собаке сесть на стул и изысканно учтивым тоном спрашивал ее:
Может быть, вы, господин Пиратка, папиросочку покурить желаете?
Пиратка молчал и, моргая глазами, отводил морду в сторону. Он знал, что приближается самый ненавистный для него номер программы.
Так желаете папиросочку? Попросите, может, вам господа пожертвуют? Просите же, просите, не бойтесь. Да проси же, собачий сын! Ну-у?
Пиратка отрывисто и принужденно лаял, что должно было выражать его просьбу. "Господа" великодушно жертвовали папиросу.
Служи! - приказывал старик.
Пиратка садился на зад, подняв передние ноги на воздух. Папироска втыкалась ему в зубы и зажигалась. Если же дым попадал собаке в нос и она, к великому удовольствию зрителей, чихала, старик предупредительно спрашивал:
Может быть, вам табачок не по вкусу? Вы к дюбеку больше привыкли? Ничего, покурите, покурите!
Затем Пиратка ползал, скакал через стулья, приносил брошенные вещи, изображал лакея, ходил на задних лапах. Самый блестящий номер, носивший оттенок сатиры, выполнялся неизменно в конце представления и всегда вызывал шумный восторг публики.
Умри! - приказывал старик Пиратке.
И Пиратка ложился на бок, бессильно протянув лапы и голову.
Ну вот, умник, Пиратушка, молодчина! - одобрял старик. - Ну довольно, вставай, пойдем. Вставай же, говорят тебе!
Но Пират не двигался, тяжело дышал и моргал глазами. Старик начинал приходить в отчаяние.
Пиратушка, миленький, да будет притворяться! Ну, пошутил - и будет. Вставай! Вставай же, голубчик!
Пират не шевелился. Тогда старик от мер кротости переходил к запугиванию.
Слышь, Пиратка, вставай! Солдат идет...
Пират на это предостережение не обращал никакого внимания.
Вставай, Пиратка, - дворник идет!
Пират продолжал лежать.
Нищий пробовал после солдата и дворника пугать Пиратку и собачьей будкой, и пьяным купцом, и хозяином заведения, и многими другими лицами и учреждениями, имеющими власть. Но угрозы оказывались безуспешными.
Пират был мертв.
Тогда внезапно старика осеняла блестящая мысль.
Он наклонялся к самому уху собаки и говорил испуганным шепотом:
Городовой идет!
Это слово магически действовало на Пирата. Он вскакивал, как встрепанный, и начинал с громким лаем носиться по комнате. Посетители кабачка, так или иначе довольно часто сталкивавшиеся с полицией и имевшие с нею более или менее печальные недоразумения, видели в последнем номере Пираткина искусства ядовитый намек на некоторые темные стороны современной общественной жизни и самым шумным образом выражали свое одобрение. Пользуясь этой удобной минутой, старик всовывал в зубы Пиратке козырек своего рваного картуза, и Пиратка, держа высоко голову, обходил поочередно все столы. Зрители бросали в картуз медную мелочь, а старику подносили стакан водки. Впрочем, попадалась иногда и такая компания, которая, с удовольствием посмотрев на представление, не только прогоняла старика, но еще и угрожала дальнейшими враждебными действиями.
Ступай, ступай, не проедайся. Ишь, тоже выдумал с собакой по трактирам шляться. Вот скажу хозяину, так он тебя и с твоей собакой выкинет за двери.
В этих случаях старик молча надевал картуз и выходил из трактира, сопровождаемый Пираткой, робко жавшимся к его ногам. Он шел в другой трактир искать счастья.
Выпадали очень часто тяжелые, ненастные дни для нищего и его собаки. Посетители все, точно сговорившись, были грубы и скучны, и старик с Пираткой возвращались, голодные, дрожащие от холода, домой. Это были ужасные дни. В углу сырого подвала, где старик платил полтинник в месяц за ночлег, жались они друг к Другу, чтобы хоть немного согреться. Голод с каждой минутой становился мучительней. Еще Пиратка был счастливей своего хозяина. Ему иногда удавалось найти где-нибудь на заднем дворе, возле помойной ямы, старую кость, давно уже обглоданную и с пренебрежением брошенную другими собаками. Озираясь пугливо по сторонам, сгорбившись, поджав хвост между ногами, он жадно хватал зубами находку, забирался в какой-нибудь темный, недоступный конец двора и там долго грыз и лизал ее, стараясь обмануть свой аппетит. Старику приходилось гораздо хуже. Он не мог даже в эти тяжелые минуты одолжиться копейкой или куском хлеба у своих соседей по подвалу. Его не любили и чуждались, может быть, за его молчаливость, может, за неприятное сожительство с собакой, права которой на ночлег старику приходилось ежедневно отстаивать ожесточенной руганью и даже иногда кулаками.
Но ужаснее страданий голода были страдания нравственные. В такие неудачные дни старик был трезв, и вся его нищенская, полная унижений и позора жизнь восставала перед ним особенно ярко и неумолимо. Вспоминалась и прежняя жизнь, когда он был еще не кабацким шутом и нищим, не обитателем гнилых подвалов - этих вертепов бедности и порока, а честным тружеником и счастливым семьянином. Случалось, целую зимнюю ночь, длинную и холодную, лежал старый нищий без сна, с тяжелыми мыслями в голове, но страданий своих никогда и никому он не поверял, да его и слушать бы не стали. Во всем мире было только одно существо, привязанное к нему, это - Пиратка, которого он нашел еще щенком, замерзающим на улице, и из жалости отогрел и выкормил.
Зато в удачные дни оба они были сыты, а старик вдобавок пьян и, против обыкновения, разговорчив... Но так как в этом настроении он не находил другого слушателя, кроме Пиратки, то к нему обыкновенно и обращался с длинными рассуждениями и рассказами.
Ты только посмотри, Пиратка, что я за человек есть, - говорил старик, лежа на своей плоской соломенной подстилке рядом с собакой и гладя ее. - Пьянствуем мы с тобою, народ по кабакам смешим, нищенствуем. Так нешто это жизнь человеческая? Нас с тобою и за людей-то никто не считает. Третьего дня вот купец Поспелов рожу мне горчицей вымазал в трактире. Ему, понятно, это лестно, потому что оно действительно смешно: как это у живого человека вдруг вся его рожа горчицей вымазана? А ты думаешь, мне это весело? Отнюдь! Может быть, у меня от этой горчицы вся душа перевернулась! Потому что ведь не всегда же мы с тобой, дурашка, такими гнусными да пьяненькими были. Ведь не сразу же мы себя потеряли? Ты вот спроси-ка про меня на литейных заводах господина Мальцева: был ли когда лучший модельщик, чем я? Никогда. Ты думаешь, у нас жены не было? Детей? Угла своего? Ну, положим, жена с приказчиком убегла; тут и удивительного нет ничего: он, приказчик, и на гитаре, и обращение тонкое, и спиртные напитки в руках, шоколад, лимонады разные. Я и запил. А там уж, как детки мои любезные подросли, так они от своего папеньки, срамного да пьяного, отказались. Потому что никак невозможно: благородную линию держат. Вот мы с тобой и остались вдвоем на белом свете. Пиратка: ты да я, вместе и околевать будем. Дай я тебя, друг мой, поэтому сейчас обниму и поцелую.
И он тащил к себе Пиратку за голову, причем собака жалобно взвизгивала, обнимал ее и громко и жарко целовал ее в холодный, мокрый нос. Пиратка старался вырваться, но делал это по возможности деликатно, чтобы не обидеть хозяина.
Однажды - это было зимою, во время трескучих рождественских морозов - старик зашел со своею собакою в трактир "Встреча друзей". Там как раз оканчивала праздничный загул большая купеческая компания. Старик и Пиратка проделали все номера своего репертуара, закончив их, по обыкновению, язвительной сатирой на недостатки современного общественного строя. Зрители шумно выражали свое одобрение. Один из них, бакалейный купец Спиридонов, как потом узнал старик, особенно сильно пленился Пираткиным искусством, и тут же ему пришла в голову пьяная блажь: во что бы то ни стало приобрести ученую собачку. Он поил старика и все приставал к нему с просьбой продать Пиратку.
Послушай, любезный человек, - говорил пьяный купец, - ну на что тебе собака? Ведь "оба вы с голоду подохнете. Продай ты ее мне, прошу я тебя. Теперь у меня, положим, к амбарам три пса приставлено; псы настоящие: мордастые, злые. Однако мне все-таки любопытно, чтоб у меня еще ученая собачка была. Ну, говори, сколько за нее берешь?
Хотя старика развезло от водки и хотя то обстоятельство, что богатый гордый купец Спиридонов упрашивает его, сильно льстило ему, однако Пиратку продавать он не решался.
Благодетель мой, - говорил нищий коснеющим языком, - ну как я с Пираткой расстанусь, когда я его вот этаким маленьким выкормил и воспитал? Ведь это все равно что друга продать. Нет, никак на это моего согласия не может быть, чтобы Пиратку продавать.
Несогласие нищего еще более разохотило купца приобрести собаку.
Дурень ты этакий, - сказал Спиридонов, - ведь я же тебе за нее такие деньги дам, каких ты и издали не видал. Можешь ты это понимать или нет?
Нет, ваше степенство, обидеть вас не желаю, а собачка у меня не продажная.
Хочешь получить два с полтиной?
Не могу, ваше степенство!
Не могу.
Нет, ваше степенство, лучше и говорить не будем.
Но когда купец Спиридонов вынул из толстого бумажника новенькую десятирублевку, старик поколебался. Вид красной ассигнации подействовал на него лучше всяких доводов и упрашиваний. Перспектива сухой, теплой квартиры и горшка горячих щей с мясом ежедневно - окончательно решила судьбу Пиратки. Старик еще продолжал упорствовать, но слабо и нерешительно, и, наконец, сдался совсем, когда купец набавил еще три рубля.
Прошло пять дней. Старик не пил, спрятал свои деньги и сильно тосковал по Пиратке.
На шестой день собака прибежала с обрывком веревки на шее. Старик ей страшно обрадовался, ласкал, целовал ее и пошел уже было в соседнюю лавочку за хлебом и мясом для собаки, как ему на улице навстречу попался один из молодцов Спиридонова, посланный за Пираткой.
Собаку увели.
Старик тяжело и безнадежно запил. Он потерял и сознанье, и память, и представление о времени и месте. Сколько времени это продолжалось, он не знал: может быть, неделю, может быть, две, может быть, целый месяц. Смутно, точно сквозь сон, вспоминал он потом, что опять держал в своих объятиях Пиратку, что собаку у него отнимали, что собака рвалась и скулила. Но когда и где это было, он не мог сообразить. Он очнулся в больнице после жестокой белой горячки. Сначала больница ему очень понравилась: чисто так, светло, доктора на "вы" говорят, кормят хорошо. Только мысль о Пиратке, первая здоровая мысль, пришедшая ему в голову после нелепой, чудовищной фантасмагории запоя, не давала ему покоя. Мало-помалу страстное желание во что бы то ни стало хоть раз увидеть собаку так овладело стариком, что он с нетерпением ожидал выписки.
Когда он вышел из больницы, был один из тех зимних теплых дней, когда в поле и на улице начинает пахнуть весной. Опьяненный этим пахучим, радостным воздухом, нетвердо ступая ногами, за время болезни отвыкшими от ходьбы, пошел он к дому Спиридонова.
Неуверенно, робко отворил он калитку и остановился в испуге. Прямо ему навстречу грозно зарычала большая коричневая собака. Старик отступил на два шага и вдруг весь затрясся от радости.
Пират... Пиратушка... Родимый мой, - шептал старик, протягивая к собаке руки.
Собака продолжала рычать, захлебываясь от злости и скаля длинные белые зубы.
"Да, может быть, это и не Пиратка вовсе? - подумал нищий. - Ишь какой жирный стал да гладкий. Да нет же, - конечно, Пират: и шерсть его коричневая, и подпалина на груди белая, вот и ухо левое разорванное".
Пиратушка, миленький мой! Чего же ты сердишься-то на меня, глупый?..
Пират вдруг перестал рычать, подошел к старику, осторожно обнюхал его одежду и завилял хвостом. В ту же минуту на крыльце показался дворник, громадный рыжий детина в красной канаусовой рубахе, в белом переднике, с метлой в руках.
Тебе чего, старик, надобно здесь? - закричал дворник. - Иди, иди, откедова пришел. Знаем мы вас, сирот казанских. Пиратка! Пойди сюда, чертов сын!
Пиратка сгорбился, поджал хвост и заскулил, переводя глаза то на дворника, то на своего хозяина. По-видимому, он был в большом затруднении, и в его собачьей душе совершалась какая-то тяжелая борьба.
Пиратка еще раз взглянул жалобными глазами на старика, сгорбился больше прежнего и виноватой походкой пополз к дворнику.
Старик, шатаясь, вышел на улицу.
В час ночи на спиридоновском дворе вдруг раздался Пираткин вой, заунывный, настойчивый вой, в котором слышалось осмысленное отчаяние и горе. Спиридонов проснулся от этих зловещих звуков, и ему стало жутко.
Ишь ты, пес проклятый, - проворчал он, чувствуя, как у него по спине и голове бегают мурашки, - точно смерть чью-нибудь накликает, право.
После этого Спиридонов напрасно старался заснуть. Прошло полчаса, час... Пират все не прекращал своего ужасного воя. Купец встал с постели, надел шлепанцы и, спустившись в кухню, приказал дворнику исследовать причину собачьего воя, а самую собаку отпустить, чтобы спать не мешала.
Дворник оделся и вышел на двор. Было темно, дул ветер, а с неба из быстро и низко несущихся туч сеял мелкий, теплый весенний дождь. Пират тотчас же узнал дворника, подошел к нему, лизнул его руку и побежал вперед, изредка останавливаясь и тихим визгом зовя за собою дворника.
Дойдя до запертой садовой калитки, Пиратка остановился и опять начал свой отчаянный вой. Сначала дворник, пока его глаз не привык к темноте ночи, не мог ничего разобрать, но потом вдруг он испустил неистовый вопль, окаменев на месте от безумного ужаса, сковавшего его члены.
На ближайшей к решетке развесистой липе слабо качался, едва не касаясь ногами земли, страшный, вытянувшийся человеческий силуэт... Это покончил все жизненные расчеты бывший Пираткин хозяин.
История эта произошла так давно, что, наверное, никто уже не решится сказать, случилось ли это на самом деле, или только приснилось старому портовому гуляке по прозвищу Одноглазый Еж.
Вы, мальчики и девочки, конечно, можете легко возразить, что мол, пиратов сегодня уже днем с огнем не сыщешь. А были они в далекие времена. Но вот представьте, что в жарком и полном кровожадных акул Индийском океане, недалеко от острова Сокотра, все еще встречаются пиратские корабли.
Современные пираты... Они мало чем походят на тех, которых изображают на страницах детских книжек. У них большие лодки с мощными жужжащими моторчиками; одежда, купленная, или скорее украденная из обыкновенных магазинов; телефоны, компьютеры... Нет, пожалуй, все же есть одно сходство - как и пираты из прошлых эпох, их современные последователи очень любят все яркое, блестящее и дорогое. Обычно, пираты надевают на себя много крупных украшений, желая поважничать друг перед другом. "Чем больше золота - тем больше пиратской удали", так обычно говорят эти ребята между собой.
В тот самый день, когда случилась упоминаемая нами история, пират по кличке Сизый Джо сидел в просторной каюте роскошного быстроходного катера, и раздумывал, куда бы отправиться со своей верной командой, ближайшим вечером. На его руке, подпиравшей подбородок с густой сизой бородой (отчего, кстати, пират и получил свою кличку), огнем поблескивал кровавый рубин, снятый с какого-то заезжего на свою беду в эти края путешественника.
Вдруг раздался стук в дверь, три быстрых удара и спустя время еще один. Сизый Джо недовольно обернулся и рявкнул "Войдите!
". На пороге каюты появился маленький плешивый матрос, который только-только прибился к пиратам.
- Чего тебе?
- спросил Сизый Джо, уже предвкушая, как сможет проучить новичка за невежество.
- Капитан
, - робко начал морячок, - только что вам пришла почта.
- Какая еще почта?
- удивился капитан. - Мы в десяти милях от берега.
- Так, это воробей принес письмо.
- Воробей?
- Сизый Джо усмехнулся, - Ты что парень начитался детских книжек? Помнится, в былые времена почтовые голуби доставляли письма. Или попугаи... Вот у моего прадеда был такой попугай по кличке... А, впрочем, неважно! Оставь свои глупости и закрой дверь с обратной стороны. Будешь драить это корыто целую неделю в одиночестве.
- Но, капитан!
- обеспокоенно пролепетал матросик, - Так что мне делать с письмом? Здесь ваше имя?
- С каким письмом?
- снова не понял Сизый Джо.
- Ну я же говорю, воробей в клюве принес письмо. Вот оно
, -матросик протянул капитану конверт из пожелтевшей папирусной бумаги.
Капитан выхватил из его рук письмо и жестом приказал надоедливому новичку уйти.
Когда дверь закрылась, Сизый Джо внимательно посмотрел на конверт. И в самом деле, кроме его собственного имени, а точнее клички "". Никаких других пометок на конверте не было. Капитан вытащил из кармана складной испанский ножик "наваха", и аккуратно вспорол обертку. На стол выпал клочок бумаги, сложенный вдвое. Также, как и конверт, бумага для его содержимого была использована такая старая, что едва не рассыпалась на части.
Сизый Джо медленно развернул листок. На нем была изображена карта знакомой местности. Вот группа его родных крошечных островков, каждый из которых может уйти под воду в ближайшие сто лет. Вот место, называемое здешними "Акулья пасть ". Эти свирепые существа в последние годы расплодились так, что даже на лодке человек уже не может чувствовать себя в безопасности. "А это еще что?". Капитан поднес бумагу к глазам так близко, как это было возможно, вдыхая широкими ноздрями пряно-горелый аромат, исходивший от письма.
В нескольких морских милях от Акульей пасти, на карте был обозначен маленький островок, а на нем - сундук, который без сомнения мог означать только одно. Но Сизый Джо хорошо знал, что никакого острова в этих водах нет. Конечно, он уже много лет не плавал через Акулью пасть. Но разве могло что-то перемениться в океане за это время? Ведь суша просто так не вырастает из воды!
Усмехнувшись в кулак, и решив, что все-таки придется проучить новичка - матроса, Сизый Джо отложил бумагу в сторону. В это самое время за его спиной, что-то звякнуло о маленькое окошко каюты. Капитан обернулся. Снаружи за матовым стеклом, расправив свои серо-бурые крылья, в воздухе висел воробей.
Сизый Джо встал со своего кресла и обогнув старинный диван, украденный из хранилища местного музей, подошел к окну. Воробей не шевелился. Или... вероятно, он все же перебирал крыльями, потому как просто так висеть в воздухе не может никто. Но, толи делал он это слишком быстро, толи кто-то сверху поддерживал его за веревочки... Словом, впечатление создавалось самое таинственное.
Капитан открыл окно. Свежий морской бриз тут же наполнил затхлую каюту. Вместе с порывом ветра в каюту влетел и воробей. Сделав несколько плавных, совсем не воробьиных кругов по комнате, он важно уселся в самый центр письменного стола и выпучил на капитана свои маленькие глазки.
Сизый Джо несколько секунд наблюдал за этой странной картиной, а потом будто смахнув с глаз навязчивое видение, замахал на воробья руками:
- Пшла прочь, глупая птица! Тебя еще не хватало! Ну доберусь я до этого матроса, с его шуточками! Шкуру спущу!
Воробей все еще не шевелился, казалось, внимательно слушая капитана. А когда тот занес свою огромную ручищу, больше походившую на лапу медведя, чтобы согнать птицу со стола, воробей вдруг проговорил:
- Не очень-то любезно ты встречаешь того, кто готов показать тебе величайшее в мире сокровище.
Рука капитана так и застыла в воздухе. В этот момент, судно слегка покачнулось, и капитан как был, не меняя положения, рухнул на удачно подвернувшийся диван.
Больше воробей не говорил. Молча они долго смотрели друг на друга, пока наконец, Сизый Джо не обрел дар речи:
- Никогда больше не буду мешать зеленый эль с этой кокосовой гадостью! Мерещится потом Бог весть что.
Воробей вздохнул. Если вы никогда не слышали, как вздыхают птицы, то поверьте, это нисколько не отличается от того, как вздыхаем мы с вами. А потом, снова заговорил:
- До чего же глупый народец пошел. Еще лет триста назад твой пра пра пра пра... прадед, не знал, как отблагодарить меня за такой подарок. Сделал главной корабельной птицей - своим помощником. Брал везде с собой. Эх, что было за время.
- Ты знал моего пра, пра...? И... Нет, ты что умеешь говорить? -
Сизый Джо наконец решил, что эль и кокос здесь ни при чем.
Воробей снова вздохнул, - хорошо. Давай по порядку . Но, право слово, сколько же времени нужно, чтобы вдолбить человеку в голову какую-то идею. А между тем, могли бы уже мчаться на всех парусах к острову. Да, я знал всех твоих дедов, начиная с самого первого, бороздившего эти воды очень - очень давно.
- Кто ты такой?
- спросил капитан, рассматривая птицу уже, скорее, с интересом, нежели с опаской.
- Называй меня просто, Воробей
, - ответил воробей. - Много вопросов, мало дела. Отвечай сейчас же и не трать мое время, согласен ли ты отправиться к Безымянному острову и получить свои законные несметные богатства?
- Конечно
, - ответил Сизый Джо, и в глазах его тотчас же загорелся алчный огонек. - Ты сказал, что это мои законные богатства?
- Да
, - кивнул Воробей. - Вот уже много лет я храню их и передаю от поколения к поколению. Вот когда твой дед...
Сизый Джо уже не слушал птицу. Со всех ног он стрелой вылетел из каюты, и поднявшись наверх, принялся раздавать своим матросам указания. Вычислить координаты острова по карте не составляло большого труда, особенно, если учесть, что дело было почти в нашем с вами времени, напичканном различными гаджетами и корабельными примочками. Смущала только Акулья пасть, но Сизый Джо, одержимый жаждой, так чудесно свалившейся на голову наживы, даже и не думал бояться.
Спустя несколько часов, на закате судно вступило в воды Акульей пасти. То и дело над поверхностью мелькали темные как морская бездна, спины кровожадных существ. Некоторые из них были так велики, что, задевая своими хвостами катер, наклоняли его, грозясь перевернуть и сбросить пассажиров в воду.
Сизый Джо приказал матросам держать оружие наготове и, в случае чего, стрелять по рыбинам без раздумий. После того, как несколько пуль со свистом рассекли воду, акулы будто бы затихли. Вскоре опасный участок остался позади.
Капитан вернулся в каюту, только когда океан и небо слились в единый черный клубок. Ни одной звезды не было видно в эту безлунную ночь. Воробей все еще сидел неподвижно на капитанском столе.
- Акулья пасть позади
, - сообщил Сизый Джо. Голос его звучал так серьезно, что, если бы кто-то оказался случайным свидетелем сцены, наверняка бы подумал, что капитан выжил из ума, разговаривая с птицей.
Воробей медленно повернул на капитана свою крошечную голову:
- И теперь тебе наверняка интересно, как попасть на остров, о существовании которого ты даже не подозревал?
Капитан кивнул.
- Секрет в том, что, остров открывает себя только тем, кто соглашается принять его сокровища.
- Я согласен! Согласен!
- заорал капитан.
- Да, но ты должен быть уверен. Подобно тому как твой дед и прадед, и прапрадет и...
Сизый Джо снова не дослушал, - Говори, как мне попасть на остров! Не было еще в мире случая, чтобы я не знал, как обращаться с бриллиантами!
- Это верно... Бриллианты...
- птица замолчала, словно обдумывая что-то. - Ну хорошо. Если ты уверен. Ведь никто не принуждал тебя. И решение это обдуманное... Скажи свои матросам, чтобы заглушили мотор.
Капитан сбегал наверх, и вскоре рев мощного двигателя стих.
Он спустился обратно в каюту и с нетерпением спросил, - Ну а дальше-то что?
- Дальше ничего
, - ответила птица. - Прикажи матросам идти спать. И ложись сам. Океан вынесет катер. Только смотри, без обмана, иначе ничего не выйдет.
Сизый Джо не очень хотел оставлять судно в открытом океане без надзора. Шторма в этих водах случались довольно часто. Но ему так хотелось получить несметные богатства, что об осторожности можно было уже не думать. Как и говорил Воробей, он приказал команде идти отдыхать, сославшись на то, что сам станет у руля.
Через мгновение морская тишина разразилась храпами всевозможных тональностей. Вскоре и капитан погрузился в дремоту. Ему снились сундуки, полные золота и бриллиантов, новый катер, который был аж в четыре раза больше нынешнего, оснащенный самой передовой навигационной системой, позволяющей без труда распознавать туристическое судно в радиусе многих морских миль, а еще... Об этом капитан мечтал много лет. Еще ему снилось такое устройство, которое позволяет глушить моторы чужих лодок. Это во многом облегчало обыкновенную пиратскую погоню, хоть и делало ее менее волнительной.
...Сильный толчок заставил Сизого Джо открыть глаза. Казалось, будто катер врезался во что-то твердое. Капитан побежал на палубу и тотчас убедился в своем предположении. Перед ними стояла скалистая гряда, словно хребет морского гада, возвышавшаяся над водой. Вдалеке на горизонте виднелись очертания острова.
Пробоина в корме оказалась довольно серьезной. Никогда раньше подобного не случалось с капитаном. Он ходил по этим водам, сколько себя помнил, и мог похвастаться, что лучшего мореплавателя чем он, не сыскать во всех южных морях. Но теперь катер стремительно погружался на дно. И с этим уже ничего нельзя было поделать.
Сизый Джо разбудил команду своим громогласным рыком и приказал готовить надувные лодки и самое ценное для эвакуации. Когда последний матрос, тот самый, что еще вчера принес капитану таинственное письмо, сел в лодку, катер забурлил и воды Индийского океана поглотили его.
В процессе всех этих сборов, капитан совсем забыл про Воробья и вспомнил только теперь, когда злоба и ярость переполнили его до краев. Как он мог довериться какой-то там птице?! Он - гроза всех южных морей. Тот, кого даже имя не произносят почтенные жители прибрежных городов!
Но теперь нужно было добраться до суши, а уж затем думать, как отыскать и расправиться с этой нахальной птицей. Для начала, можно поколотить матроса.
Капитан посмотрел в его сторону. Тот плыл на второй лодке и усиленно работал веслом.
Через три четверти часа команда достигла берега. На востоке поднималось кроваво-красное солнце, золотившее своими лучами береговой песок и пальмы, кольцом обрамлявшие скалы острова.
Покинув лодки, команда, возглавляемая капитаном, направилась вглубь суши. Дорога все время круто шла в гору, пока наконец, не вывела их на плоскую как стол вершину. Здесь в окружении великолепной зелени, как черная пасть окаменевшего существа зияла громадная дыра - вход в пещеру. На мгновение в памяти Сизого Джо вновь всплыл разговор с Воробьем. "А что, если птица не обманула, и здесь я действительно обрету величайшее в мире сокровище? ".
Без страха и сомнений он шагнул в пещеру, приказав пиратам дожидаться его снаружи. Как всегда, врожденная жадность в нем была выше предосторожностей. Очень уж не хотелось капитану делить со своими матросами золото и бриллианты, которые могли оказаться в пещере.
Свод и стены грота по которому шел Сизый Джо были гладкими, как желудочек молодого ягненка. Только тусклый свет его факела, наскоро сооруженного из палки и рубахи одного из матросов, облитой керосином, освещал дорогу. Неизвестно, сколько времени шел капитан, но только когда ему уже начало казаться, будто эта пещера проходит насквозь всю землю, проход резко сузился, до размеров корабельного люка, а потом превратился в гигантский каменный зал.
Протиснув свое огромное тело сквозь узкий проход, Сизый Джо замер на месте. Так поразило его представшее взору великолепие. Посреди зала стояли сундуки с золотом и бриллиантами, отбрасывающие разноцветные тени на потолок и стены, под светом его факела. Когда капитан, сумел наконец поверить своим глазам, он бросился к сундукам, и как обезумевший, запустил руки в сокровища, все время бормоча что-то несвязное.
Много времени прошло прежде, чем он смог прийти в себя. Факел, оставленный у входа в грот почти догорел, и его жа́ра могло не хватить даже на обратную дорогу. Только теперь, Сизый Джо понял, что в одиночку ему не удастся вынести все это из пещеры. Богатств здесь было столько, что он мог разделить их со своей командой и, каждый из пиратов до конца жизни был бы богатейшим среди всех ныне живущих людей.
Когда последний уголек рубахи на факеле догорел, Сизый Джо вышел из пещеры. Кругом было темно. По обеим сторонам дороги, прислонившись к большим валунам, спали его матросы. Капитан растолкал их:
- Сколько же времени я провел внутри?
- проревел он.
- С самого утра мы ждем тебя здесь. И уже почти потеряли надежду,
- ответил самый старший из команды пират.
- Внутри я нашел великие сокровища!
- нехотя проговорил Сизый Джо. - Как только рассветет, мы подстрелим какую-нибудь дичь, чтобы восстановить силы, а после отправимся в пещеру, и вынесем оттуда все без остатка.
Наутро, пока несколько пиратов, во главе с капитаном, остались охранять вход в пещеру, остальные отправились на поиски пищи. Вскоре они вернулись, подстрелив крупное животное, похожее на куницу и пуму одновременно. Приготовив животное на костре, пираты подкрепились, а после, также, как и капитан, одержимые жаждой наживы, ринулись в пещеру за сокровищами.
Несколько дней понадобилось команде, чтобы перетаскать сундуки с их содержимым на берег острова. Только когда последняя монета, вынесенная из пещеры, заиграла в лучах яркого полуденного солнца, пираты в изнеможении повалились на горячий песок. Но теперь, имея такие сокровища, каждый из них боялся заснуть крепко, чтобы товарищи не решили тайком умыкнуть его долю.
Шли дни. А пираты все сидели на берегу в ожидании судна, которое сможет забрать их с благословенного остова. Но ни разу на горизонте не появлялась даже отдаленная точка, походившая на корабль. Некоторые матросы, так сильно привязались к своим драгоценностям, что отказывались оставлять их даже для того, чтобы раздобыть пищу.
Не прошло и года, как на берегу, рядом с сундуками, наполненными всеми самыми дорогими самоцветами мира, появились высохшие человеческие фигурки, тщетно сжимавшие окаменевшими руками свои сокровища. Никого не осталось в живых, кроме самого капитана, который каждый день, без страха, продолжал уходить на поиски пропитания и пресной воды.
Много-много времени минуло с тех пор. Волосы на голове Сизого Джо поседели, а борода превратилась в длинный спутанный ворох шерсти, которым впору было укрываться по ночам.
И вот однажды, осознав свое бессилие, он решил, наконец, вернуть сокровища в пещеру. Даже если, какой-нибудь корабль и зайдет в гавань этого про́клятого острова, то матросы, наверняка, отнимут сокровища у немощного старика, в которого теперь превратился некогда грозный и могучий капитан.
Целых десять лет он медленно, камен за камнем, горсть за горстью, возвращал драгоценности в пещеру, и вот, когда последний рубин упокоился в недрах глубокой горы, опираясь на самодельную клюку, Сизый Джо выбрался наружу. Он много всего передумал за ушедшие годы. Горечь и раскаяние за свои страшные деяния теснили его грудь. Нет, он больше не хотел становиться богатым.
Но теперь в его голове зародилась другая, еще более отчаянная мысль. В последний раз, уходя на своем катере в море, Сизый Джо оставил на берегу девушку, носившую под сердцем его сына. Неужели и он, когда придет время станет пиратом, и также как отец будет нападать на проезжающие суда с туристами, беспощадно убивая старых и молодых?
Крупные слезы горечи катились по щекам дряхлого капитана. И в эту секунду случилось невероятное. Перед ним возник Воробей. Тот самый, что много лет назад принес ему злополучное письмо и сопроводил на этот роковой остров. Но капитан больше не злился на него. Наоборот, он обрадовался птице, как старому давно потерянному другу:
- Зачем ты появился теперь?
- устало спросил Сизый Джо.
- Твое время близится
, - медленно произнес Воробей. - Последние песчинки жизни наполняют чашу весов, которая скоро переполнится. Одно незавершенное дело осталось за тобой.
- Какое дело?
- спросил Сизый Джо, и глухо закашлялся.
- Твой сын, оставленный много лет назад, уже превратился в крепкого красивого мужчину. Хочешь ли ты завещать ему эти сокровища, по праву принадлежащие твоей семье?
Капитан грустно посмотрел на птицу:
- Я никогда не видел моего сына. Но вот что мне хотелось бы завещать ему... Если придет время, и он превратиться в такого же злого и кровожадного пирата, каким был и я в молодые годы, то пусть он примет это сокровище, как дар милосердия.
Воробей взмахнул крыльями, - Другого я и не ждал. Тоже самое завещал тебе твой отец, а ему его отец, и его, и его... Будь покоен грозный капитан пиратов Индийского океана. Я выполню твою просьбу.
С этими словами Воробей взмыл в небо и растворился, словно видение, в лучах яркого южного солнца.
Шумахер.... рыбка- корюшка...
Шумахер... рыбка- корюшка...
Петрович, прищурившись, долго смотрел на закат.
-Завтра на рыбалку пойдем, рыбка- корюшка, - сказал он, обращаясь к большому лохматому псу, лежащему у его ног. Пес радостно застучал хвостом по земле: он прекрасно знал, что означает слово "рыбалка".
Петрович - загоревший до черноты, кряжистый, семидесятилетний старик с синими, как утреннее море глазами, пышной, вьющейся, совершенно седой шевелюрой, в вечной тельняшке, сросшейся, казалось с его крепким телом, живописно возвышался на обрыве скалы, плавно стекающей в море.
Лохматый пес - верный спутник Петровича был метисом ньюфаундленда и не понятно, какой еще породы собаки: огромный, черно- рыжий, с карими, внимательными глазами, пышным, закрученным бубликом хвостом, он носил гордое имя Пират.
Подобрал это чудо Петрович пять лет назад, холодной зимой, когда возвращался от друга в свой старенький домик на берегу бухточки. Тихое поскуливание в прибрежных камнях привлекло внимание подвыпившего старика, и он, матерясь и оступаясь на холодных, скользких от инея глыбах, почти ползком добрался до лагунки, где в ледяной воде замерзал маленький щенок.
Ругаясь еще более изощренно, и постоянно повторяя свое любимое:
-Рыбка- корюшка,- Петрович достал дрожащий, мокрый комочек, сунул его за пазуху, и также, на четвереньках, выполз на тропинку.
Призывая все кары небесные и земные на голову изверга, не сумевшего, уж если взялся, правильно утопить нежеланных щенков, Петрович завернул по пути к соседке и взял у нее молока для найденыша.
Так у старика появился Пират: верный друг и сторож, обожавший своего хозяина и тоже полюбивший рыбалку, как любил ее давно и преданно Петрович.
Была у Петровича лодка, самодельная, собранная им еще в юности по чертежам питерского друга. Вообще-то это было больше каноэ, чем лодка: деревянная, не единожды просмоленная, с подвесным, маломощным, старым мотором, и называл ее Петрович "Ласточкой".
Но лодка эта верой и правдой служила Петровичу не один десяток лет.
Рано утром, еще до восхода солнца, Петрович собрал все необходимое для рыбалки, вынес из сарайчика мотор, проверил его, и, сопровождаемый Пиратом, направился к берегу, где в расщелине скалы прятал свою "Ласточку".
Утро было прекрасным: синее небо, тихое, шепчущее свою вечную песню море, украшенное бликами восходящего солнца, располагали приятно провести время и обещали прекрасную рыбалку. Прохладный бриз легко касался лица Петровича, ерошил шерсть на спине собаки.
- Ну что, дружище, порыбачим, рыбка- корюшка?- Старик ласково коснулся крупной головы Пирата, ощутив под пальцами глубокий шрам, пересекавший голову от уха до уха.
Шрам этот Пират получил от удара большим кухонным ножом, которым вооружились горе - воришки, решившие года два назад "почистить" рыбацкую деревеньку, где жил Петрович. Время они выбрали удачное: шла рыба, люди были заняты ловом, дома пустовали. Благополучно ограбив несколько домов, воры добрались и до домика старика, но не знали они, что у одинокого деда окажется такой сильный и бесстрашный защитник. Впустив в дом грабителей, где мирно спал Петрович, только вернувшийся с моря, Пират бесшумно лег на пороге, и когда те, обнаружив, что у старика и взять-то нечего, решили убраться восвояси, пес неожиданно, без лая, набросился на первого воришку, свалил его на пол, а второй, испугавшись нападения собаки, замахнулся тем самым кухонным ножом и располосовал голову Пирата. Но это его не спасло: обливаясь кровью, Пират прижал к полу и второго грабителя, а там и Петрович на помощь подоспел.
Воришки были сданы приехавшим милиционерам, а у Пирата на всю жизнь остался на голове шрам.
Столкнув свою "Ласточку" в воду, Петрович установил двигатель, сложил снасти, еду, весла, свистнул Пирату и тот с готовностью заскочил в лодку.
Рыбалку Пират любил. Не сам процесс, а катание на лодке. И чем быстрее лодка шла по воде, тем блаженнее было выражение на морде собаки. Пират обожал скорость.
Он всегда садился на носовой рундук и подставлял встречному ветру и соленым брызгам голову. Ветер обдувал довольную мордаху, уши развевались на ветру, лодка рассекала волны, Пират млел от счастья...
Петрович, улыбаясь, качал головой и бормотал:
- Эка ведь как! Животинка, а тоже понимает! Ишь, довольный какой...
Шумахер, рыбка- корюшка...
... Отплыв километра на два в море, Петрович наладил снасть, а Пират устроился подремать.
Рыбка шла хорошо. Петрович наловил и окунька и ставридки, и собрался было перекусить, как вдруг поднялся сильный ветер, внезапно, за минуты, небо потемнело, волнение моря усилилось.
Ругая капризную погоду, Петрович попытался завести двигатель, но тот, как назло, только простужено чихал и выпускал вонючий дым.
Море заметно штормило. Волны уже стали перехлестывать за борта лодки, Пират, весь мокрый, сжался в комочек, прижимаясь ко дну "Ласточки", а Петрович изо всех сил греб веслами к берегу, в сотый раз обещая себе купить новый мотор.
...Сильный удар огромной волны в борт лодки выбил весла из рук старика, и лодка перевернулась.
Петрович и Пират оказались в воде. Старик отчаянно цеплялся за днище своей "Ласточки", но очередная волна оттолкнула Петровича от лодки, и он потерял ее из виду.
Петрович не считал себя слабым, но быстро понял, что в такой шторм долго не продержится на поверхности- сердце уже было не то...
Он в отчаянии высматривал среди волн свою лодку, но та исчезла безвозвратно.
Плавающий неподалеку пес приблизился к Петровичу и подставил слабеющему хозяину свою шею. Старик обнял собаку, и Пират поплыл к такому желанному и такому далекому берегу.
Волны захлестывали пловцов, накрывая их с головой, но собака снова и снова выныривала на поверхность, таща за собой Петровича. Старик, как мог, помогал Пирату. Он греб одной рукой, ногами, иногда отпускал шею собаки и хватался за хвост, давая отдохнуть Пирату, и снова обнимал шею своего спасителя.
Ближе к берегу волны стали круче, выше, а старик и собака уже устали, бороться со стихией становилось все трудней.
Но тут Петрович успел вовремя поймать направление движения очередной волны, подтолкнул на ее гребень тяжело дышащего Пирата, и волна сама потащила их к берегу, где с шипением разбилась о камни, оставив на мокрой гальке совершенно обессилевших, но живых старика и собаку.
...Новый мотор Петрович так и не купил, ведь его любимая "Ласточка" осталась на дне моря, а другой лодки старик не хотел.
Теперь он рыбачил только с берега, иногда брал у соседа лодку, но это уже была не та рыбалка, потому что Пират после того памятного шторма наотрез отказывался лезть в лодку и не пускал старика, сердито гавкая на него и отталкивая от лодки своим телом.
А что же это за рыбалка без лучшего друга? И Петрович перестал выходить в море.
Но теперь у него появилось новое увлечение: получив пенсию, нацепив ордена и медали, и расчесав Пирата, Петрович выходил на трассу и голосовал проходящим машинам. Как правило, обязательно кто-то останавливался, впечатленный колоритной парочкой: совершенно седой старик, увешанный наградами и большая, красивая собака. Их сажали в машину и водитель, сам того не ведая, становился заложником хитрого плана Петровича. Тот совал хозяину машины деньги и просил ехать как можно быстрее, а куда- не важно. Старик открывал окно, и Пират высовывал голову из машины в предвкушении развлечения. Водитель включался в игру, машина неслась по трассе, счастливый пес жмурился от бьющего в морду ветра и млел от удовольствия.
Старик радостно смеялся и говорил улыбающемуся водителю, с уважением и любовью оглаживая спину пса:
- Шу -ма-а-хер! ... рыбка- корюшка....
Произошло это в Латвии. Прибыл я на передовую в самое горячее время. Советские войска успешно наступали, и разминирование велось днем и ночью.
Наш батальон только что занял два хутора. Вызывает меня командир батальона капитан Соколов и дает такое приказание:
- Проверьте со своим Пиратом блиндаж на хуторе Браунмунша. Он нужен для штаба.
- Есть,- отвечаю,- проверить блиндаж!
Уже вечереть стало, а противник все бьет и бьет по нашим позициям. Пришлось мне с Пиратом добираться до хутора где перебежками, где ползком.
Пират мой - красавец доберман-пинчер. Черно-бархатистый с рыжими подпалинами, великолепного экстерьера, поджарый, мускулистый, отлично подготовлен для миннорозыскной службы. Одно плохо - не обстрелян. Трудноватая была дорога. Но добрались мы до траншеи, подошли к блиндажу. Смотрю - сделан на славу: крыша в четыре наката, бревна толстенные, сверху земли на метр и еще дерном покрыта для маскировки. Траншея перед блиндажом зигзагом сделана и тоже покрыта. Здорово от огня хоронились...
Отпустил я поводок подлиннее и приказал:
- Пират, ищи!
И Пират принялся за работу. Шаг за шагом приближаемся к блиндажу. Движения у сoбаки резкие, энергичные. Пока не задерживается, тянет вперед. Подошли к входу. Двери открыты - двойные, толстые.
Вдруг Пират заволновался, дернул поводок и уткнулся в косяк. Влажный нос так и заходил. Понюхал и сел. А голову поднял и смотрит вверх. И повизгивает.
Стал я орудовать щупом - ничего. Шагнул потихоньку в блиндаж, засветил карманный фонарик. Сработан блиндаж аккуратно - стол, топчаны, стены тесом обшиты. Пират меня в левый задний угол потянул. Подошел, обнюхивает стену между углом и дверью и опять вверх смотрит, даже на задние лапы встал. Значит, надо отрывать доски...
Зацепил я топором верхнюю и потихоньку отодрал. Песок посыпался. Начал осторожненько разгребать его руками. Разгребаю и тихонько пальцами прощупываю - не попадется ли что... Нет, не попадается. Отодрал еще одну доску и опять разгребаю землю. Стоп! Под пальцами проволочка. "Вот уж точно,- думаю,- наша жизнь с Пиратом на волоске сейчас держится... Только бы руки не дрогнули..." Но ничего - благополучно перекусил проволочку кусачками. Стал раскапывать дальше по направлению к двери. Пират за моей спиной весь изволновался.
Добрался я до опорного столба и легонько ткнул щупом в землю. Что-то твердое. Начал копать - ящик деревянный. Вынул. Не очень большой, но тяжелый. Грузная начинка и грозная. Вынес я его в траншею, а мой Пират, как увидел, что я достал мину, сел рядом с ней и успокоился. Я тоже облегченно вздохнул, будто тяжелый камень с души свалился. Но тут же одумался: "Да что же это я? Может, где еще мина есть? Куда-то ведь идет другой, свободный конец проволоки..."
Оказалось, он выведен через угол блиндажа наружу. Начал я раскапывать проволоку и тут увидел капитана Соколова. Он шел по траншее в сопровождении двух солдат.
- Ну как, товарищ Ленькин?
- Блиндаж, товарищ капитан, разминирован. Осталось только проверить, куда вот эта проволока ведет.
- Хорошо. Выясните это, а заодно обследуйте весь хутор. Вот вам два помощника,- указал капитан Соколов на солдат.
Прежде всего откопали мы проволоку. Привела она к сараю. Пират опять вздрогнул, уткнулся носом в землю у стены, заскулил. Вход в сарай за забором. Перелезли через него. Смотрим - дверь завалена плугами, боронами. Оттащили в сторону, открыли дверь. В сарае лежал хлеб немолоченый, снопами. Так и всколыхнулось сердце от родных крестьянских запахов. Но Пират не дал отвлечься. Бросился к снопам, волнуется, роет лапами.
- Эй, кто там? Выходи! - крикнул я. Никто не отвечает.
Рассредоточились, стали разбрасывать снопы. На полу оказалась дверка в погреб, и наша проволока туда тянется. Пират так и прилип к этой дверке. Зацепил я ее саперной лопатой и резко откинул. Фонариком сразу же в яму, и два автомата туда же направили. Пират чуть в погреб не прыгнул, но я его придержал и крикнул:
- Кто там?
Смотрим - сидит мужчина в сером пиджаке, лицо руками закрыл, то ли от испуга, то ли светом его ослепили.
- Хенде хох!
Мужчина встал, здоровенный, лет тридцати. Поднял руки и забормотал с акцентом по-русски:
- Я рабочий... Не трогайте... Я не хочу с фашистами... Хочу в Советскую Армию...
Вылез из погреба. Обыскали - оружия нет. Привели в штаб. Там он сначала всякие небылицы плел, а потом во всем сознался. Враги оставили его на хуторе с заданием взорвать блиндаж, когда его займут наши.
За этот случай командир батареи объявил мне благодарность. А уж Пирата я сам поощрил - сахаром. На отлично он выдержал боевой экзамен.
Зимой из большого сибирского города в глухую, богом забытую деревеньку на Крайнем Севере приехал навестить престарелых родителей давний житель этой деревеньки. Здесь прошло его детство, пролетела юность; потом он уехал учиться в город да так и остался там навсегда.
С ним был огромный, с телка, мышино-коричневатого цвета датский дог по кличке Фараон. Собаку не с кем было оставить в городе, пришлось везти с собою.
Когда Фараон, широко расставляя лапы, шел со взлетной полосы по деревне на поводке, на него, как на диво, сбежались посмотреть все лайки, или остроушки, если называть этих собак по-местному. А лаек здесь было множество, потому что жители деревни испокон веку занимались охотой и каждый хозяин держал четыре-пять собак.
Отваги и смелости промысловым лайкам не занимать, они в одиночку выходят с разъяренным медведем, но даже самые свирепые псы поджали хвосты, уступая Фараону дорогу. Такой собаки они отродясь не видывали, и все им было в диковинку: и короткая, с птичий нос, шерсть, и большая приплюснутая голова с мощными челюстями и отвислыми губами, и длинный, тонкий, как у водяной крысы, хвост, и прямые, длинные, голые ноги. Кроме того, на шее у дога висел тяжелый ошейник с разноцветными медалями, которые позванивали, как колокольчики.
А Фараон хоть бы глазом повел. Так он был уверен в своей силе. И если бы хозяин вдруг спустил его с поводка и бросил бойцовский клич, он бы играючи отправил на тот свет всех собак, какие сейчас боязливо рассматривали его.
Неожиданно к ногам дога пушистым комком скатился щенок, тявкнул раз-другой, уставившись на него глупенькими молочными глазками. Потом как бы осознал, что натворил, на кого осмелился поднять голос,- съежился, втянул голову, как бы ожидая по ней удара. Фараон едва заметно приподнял верхнюю губу (это он снисходительно усмехнулся) и осторожно переступил преградившего ему путь щенка: сильные не обижают слабых.
И вдруг дог остановился, шагнул от ноги хозяина, туго натянув поводок, уши его взлетели топориком: то белоснежная сучка Ласка с запозданием выбежала поглазеть на чужака. Ласка была первой красавицей. Шкура совершенно белая, без единой метины и опалинки (признак чистой крови), глаза горели черным пламенем, хвост в два загиба, беличьей пушистости. Длинную шею и голову с острой мордой она держала высоко, по-оленьи, и стройными ногами переступала чуть наискосок.
- Ах вот оно что! - сказал хозяин, поняв, что так заинтересовало Фараона.- Хороша!... Ну, хватит, пошли. Слышишь? Кому говорю!
Но дог подчинился приказу лишь после того, как получил легкий удар концом кожаного поводка по мясистому заду. И даже после этого он шел до самой калитки и поминутно оглядывался на Ласку.
В деревне хозяин прожил целый месяц. С отцом, бородатым стариком, насквозь пропахшим крепчайшим самосадом и кислой овчиной, он частенько хаживал на охоту. Фараона с собою не брали - не его ума дело,- и он на целый день оставался с глазу на глаз с чистенькой сухонькой старушкой в длинной черной юбке и блеклом платке в горошинку, которая вечно хлопотала у печи. Дога она побаивалась (это он понимал); глядя на него, она украдкой крестилась и шептала:
- Образина-то какая, пресвятая богородица!... А глазищи-то, глазищи, того и гляди, слово вымолвит...
Безошибочным чутьем сторожевого пса Фараон понял, какую службу он должен нести здесь, в деревне: охранять избу, эту чистенькую старушку, корову в хлеву, телка, борова в закутке, кур и петуха на насесте. И он, полежав у порога в жаркой, вкусно пахнущей щами горнице и убедившись, что хозяйке ничто не угрожает, мордой открывал дверь в сенцы и шел проведать, все ли в порядке в хлеву. Дог лапой толкал дверь и просовывал в хлев голову. Корова жевала жвачку, рядом с матерью лежал теленок, глядя на мир наивными глазами; объевшись, тяжко вздыхал боров, на насесте шевелились куры, ревниво косил глазом по-павлиньи раскрашенный петух. Так, здесь все на месте.
Теперь следует обойти плетень, показаться и людям и собакам. Знайте: я, мол, здесь, стерегу хозяйское добро. Затем Фараон возвращался в горницу и ложился на стареньком половике у порога.
Однажды во время обхода двора дог увидел на слободке Ласку. Она сидела на обочине дороги, всего в нескольких метрах от калитки, обернув пушистым хвостом лапы, и глядела на него. За хлопотами сторожевой службы Фараон совсем забыл Ласку. Он просунул голову сквозь дырку в плетне и долго смотрел на нее. Ему очень хотелось подойти к лайке. Но разве можно оставлять без присмотра двор, хлев, избу, старушку? И Фараон, тяжко вздохнув, вернулся в горницу.
Утром, провожая во дворе хозяина и старика на охоту, дог опять увидел на том же месте Ласку. Лайка всем своим видом хотела убедить дога, что оказалась здесь совершенно случайно. Она выкусывала из хвоста блох, зевала, оглядывалась по сторонам. Фараон забил хвостом и довольно решительно направился к Ласке. Та вдруг зарычала, обнажив верхнюю губу и показывая превосходные белые как снег клыки. "Если я тебе понравилась, то любуйся мной издалека",- как бы говорило ее рычание.
Дог снисходительно усмехнулся. Он умел это. делать бесподобно. Доберман-пинчер с четвертого этажа, ирландский сеттер из соседнего двора и фокс-гаунд с бульвара, которая каждый вечер прогуливала там свою хозяйку,- все они, помнится, и рычали, и даже кусались. Сейчас они - многодетные матери, и наблюдательный человек в каждом щенке найдет сходство с Фараоном.
Ласку оскорбила снисходительная усмешка дога. Когда Фараон подошел вплотную и вытянул шею, чтобы обнюхать ее, она полоснула зубами тонкую шкуру на мускулистой груди и отскочила прочь.
Если бы подобное позволил себе кобель, он в ту же минуту был бы растерзан им в клочья. Но перед ним стояла Ласка, а с собаками противоположного пола Фараон не мог вступить в поединок: он был чистой, благородной крови, не какая-нибудь замызганная дворняжка.
Ласка легкой трусцой побежала домой. Выгнув гибкую спину, она пролезла в дыру под плетнем и исчезла в своем дворе. Фараон проводил ее взглядом желто-зеленых, глубоко посаженных глаз и приметил двор, в котором она жила. С ее двора остро пахло свежей еловой смолою. Этот запах исходил от недавно перекрытой дранкой крыши избы и прируба.
Глубокой ночью, когда хозяин, бородатый старик и чистенькая старушка крепко спали в избе, когда уснула скотина в хлеву, Фараон бесшумно отворил мордой калитку и вышел в слободку. Крадучись он пробрался к избе, пряно пахнущей еловой смолою, остановился возле плетня. Тотчас к плетню с обратной стороны бросились лайки, сразу штуки четыре. Они зашлись в заливистом лае.